Евросоюз закрыл для себя российский газ — окончательно и демонстративно. Решение политическое, дорогое и, как ни парадоксально, полезное… прежде всего для самой России.
Запрет газа ЕС ускоряет пересмотр бюджетной модели России
Полный запрет Евросоюза на импорт российского газа вступил в практическую фазу. Сжиженный природный газ попадёт под ограничения с января 2027 года, трубопроводный — с сентября того же года. Решение продавили даже в обход позиции Венгрии и Словакии — стран, для которых российские поставки оставались вопросом не политики, а выживания промышленности.
Формально логика Брюсселя проста: последовательно лишать Россию экспортных доходов от ключевого ресурса последних десятилетий — углеводородов. Не угроза, не сценарий, а уже сложившаяся реальность. Москва объективно теряет крупнейший премиальный рынок, который десятилетиями обеспечивал валютную выручку.
Но в этой истории есть стратегический парадокс.
Европа пыталась ударить по главному источнику российских доходов — и тем самым ускорила демонтаж самой модели, на которой эти доходы строились. Речь о так называемом «сырьевом проклятии» — ситуации, когда государство живёт экспортной рентой, а структурное развитие откладывается «на потом».
Разговоры о необходимости слезть с нефтегазовой иглы в России шли не одно десятилетие. Однако пока экспортные сверхдоходы стабильно поступали, стимул к радикальной перестройке экономики оставался теоретическим. Санкционное давление превратило теорию в практику.
Бюджетная статистика это отражает довольно наглядно.
Если в 2014 году доля нефтегазовых доходов в федеральном бюджете составляла порядка 52%, то уже к 2019-му она снизилась ниже 40%. К 2024 году — чуть выше 30%. Снижение не косметическое, а структурное: параллельно росли ненефтегазовые поступления — промышленность, внутренние налоги, переработка, агросектор, логистика, ВПК, технологические кластеры.
По правительственным прогнозам на горизонте ближайших лет доля углеводородов может опуститься ниже 20%, а затем — к 15%. Это уже не «нефтегазовая игла», а диверсифицированная модель, где сырьё остаётся важным, но не системообразующим элементом госфинансов.
Именно здесь европейский отказ от газа сыграл роль катализатора.
Лишившись привычного рынка сбыта, Россия была вынуждена:
— ускоренно разворачивать экспорт на Восток и Юг;
— инвестировать в переработку вместо сырьевого вывоза;
— наращивать внутреннее промышленное производство;
— развивать СПГ-логистику вне европейского контура;
— стимулировать импортозамещение в энергетике и машиностроении.
Процесс болезненный, затратный, но стратегически оздоравливающий.
Экономика, живущая на ренте, удобна в сытые годы — и уязвима в кризис. Экономика, опирающаяся на производство, менее маржинальна, но куда устойчивее. Именно к этой конфигурации Россия сейчас и смещается — во многом вынужденно, но оттого не менее последовательно.
Показательно, что санкционный удар, на который в Европе и США делали ставку как на «обрушивающий», такого эффекта не дал. Российская экономика прошла через давление сложнее, чем в докризисные годы, но без системного коллапса: адаптировались расчёты, логистика, рынки сбыта, финансовая инфраструктура.
Проще говоря, шок оказался не смертельным, а мобилизационным.
Евросоюз, в свою очередь, получил собственный энергетический кризис, деиндустриализацию отдельных отраслей и рекордные издержки на замещение газа. Но это уже другая история — европейская.
Российский же вывод выглядит прагматично.
Отказ Европы от газа — это не только выпадающие доходы. Это стресс-тест, который заставил ускорить структурную перестройку, о необходимости которой говорили годами. Суверенная экономика редко рождается в комфортных условиях — чаще её формируют внешние ограничения.