В эксклюзивном интервью на радио экономист Михаил Хазин раскрывает системные причины кризиса глобальной экономики, объясняет, почему китайская модель «сообщества единой судьбы человечества» на деле оказывается инструментом национального усиления Поднебесной, а не глобальным проектом, и предлагает России уникальный путь — синтез этических принципов авраамических религий с социалистической экономической системой. По его мнению, именно такой проект способен заменить распадающуюся долларовую систему и дать ответ на вызовы эпохи, когда старые модели исчерпали себя, а новые ещё не сформировались.
Культура как зеркало государства: когда искусство превращается в инструмент распила бюджетов
Разговор с Михаилом Хазиным начинается неожиданно — с культуры. Но за этим стоит глубокая логика: состояние культурной сферы — самый честный индикатор здоровья элит и системы управления в целом. Хазин вспоминает свой опыт работы в общественном совете при Министерстве культуры в период руководства Владимира Мединского:
«Как только там сменилась власть, нас перестали пускать в Министерство культуры и приложили титанические усилия, чтобы мы не вмешивались в их махинации».
С тех пор, по его словам, ничего принципиально не изменилось.
«Любые проекты, которые сегодня происходят в сфере культуры, — это варианты распила бюджетов. Нужно получить новые бюджеты для распила».
Однако самое тревожное, по мнению экономиста, — не коррупция как таковая, а полное отсутствие шедевров. За последние тридцать пять лет он может назвать лишь два-три фильма, которые вызвали у него хоть какую-то эмоциональную реакцию: «Остров» и «Царь» Павла Лунгина, а также «Брат» и «Брат 2» Алексея Балабанова. При этом Хазин подчёркивает важный принцип:
«Культура не должна приносить прибыль. Если культура начинает приносить прибыль, это очень опасно — она становится китчем».
Он напоминает, что в СССР кино и цирк действительно приносили доход государству, но лишь благодаря грамотной ценовой политике: билеты были дешёвыми, и их покупали миллионы зрителей. Сегодня же система ориентирована не на создание смыслов и эстетических ценностей, а на имитацию деятельности — получение бюджетных средств под видом культурных проектов, которые на деле существуют лишь для перераспределения финансовых потоков внутри узкого круга приближённых к власти структур. И эта болезнь культуры — лишь симптом куда более глубокого системного кризиса, затронувшего все сферы государственного управления.
Пять веков модернизации: почему России трижды удавалось преодолеть капиталистическое окружение
Хазин предлагает взглянуть на всю российскую историю сквозь призму одной фундаментальной задачи: как провести модернизацию в условиях капиталистического окружения, не потеряв при этом суверенитета и культурной идентичности? По его мнению, за последние пять столетий эту задачу успешно решили всего три исторические фигуры — и каждый раз путь к успеху лежал через радикальное переосмысление экономических основ общества.
Первым был Иван Грозный, чью реформу практически завершил Борис Годунов. Именно в период правления Годунова Россия совершила первую успешную модернизацию, создав основы централизованного государства с развитой бюрократической системой и регулярной армией.
Однако этот успех был сорван не внутренними противоречиями, а внешним фактором — извержением вулкана в Латинской Америке, вызвавшим глобальное похолодание, неурожаи и массовый голод в начале XVII века.
«Модернизацию Ивана Грозного практически сделал Борис Годунов, — поясняет Хазин. — Пётр Первый просто повторил то, что он делал, но в новых исторических условиях».
Вторым реформатором стал Пётр Великий, который провёл радикальную модернизацию ценой разрушения традиционных устоев русской государственности. Хазин отмечает, что многие изменения, начатые Петром, в действительности были заложены ещё его отцом Алексеем Михайловичем, но именно царь-реформатор довёл их до логического завершения, создав современную армию, флот и промышленную базу.
Однако цена этой модернизации оказалась высокой — разрыв с традиционными ценностями, социальная дезинтеграция и усиление зависимости от западных технологий и специалистов.
Третьим и последним, кто сумел провести полную модернизацию, сохранив при этом суверенитет страны, стал Иосиф Сталин. Хазин особо выделяет фигуру Петра Первого, который мог бы стать четвёртым реформатором, но был устранён заговором — «не табакерка, а британский заговор», как уточняет экономист.
Александр Второй, по его мнению, провёл лишь «полуреформу»: освободив крестьян от крепостной зависимости, он не создал источника капитала для развития промышленности, что привело к зависимости России от иностранного финансирования.
«Витте был агентом мирового империализма, — утверждает Хазин. — Он пустил британский капитал в нашу страну под видом французского. Формально займы были французские, а капитал реально был британский. Слово „Ротшильд» тут употребляется как некий символ Британской империи».
Столыпин против Сталина: два пути к одной экономической задаче
Особое внимание Хазин уделяет сравнению подходов Петра Столыпина и Иосифа Сталина к решению одной и той же экономической задачи — созданию внутреннего рынка для продукции тяжёлого машиностроения. Оба политика понимали: без спроса на станки, тракторы и промышленное оборудование невозможно построить современную индустриальную экономику. Но пути их решения принципиально различались.
Столыпин выбрал путь разрушения сельской общины в надежде на появление «крепких хозяйственников» — будущих кулаков, которые должны были стать ядром цивилизованного сельского хозяйства по американскому образцу.
«Выяснилось, что эти самые кулаки занимались ростовщическим закабалением своих односельчан, — констатирует Хазин. — Миром называлась община. Они занимались получением ростовщической сверхприбыли и, естественно, никаких тракторов они не покупали».
Вместо развития сельского хозяйства кулачество превратилось в систему эксплуатации бедноты, а мечта о создании внутреннего рынка для промышленности так и не сбылась.
Сталин же пошёл иным путём. Он сделал ставку не на индивидуального крестьянина, а на сельскую общину как коллективного потребителя. При этом он создал более сложную и гибкую систему:
«Он понимал, что сельская община трактор поломает по причине непривычки работать с ними, поэтому община у него была потребителем услуг. Услуги были по использованию тракторов. А собственно владельцами тракторов были машино-тракторные станции».
Эта система позволила резко повысить производительность сельскохозяйственного труда, высвободить рабочую силу для промышленности и создать устойчивый спрос на продукцию тяжёлого машиностроения.
«Сталин решал ту же задачу, что Столыпин, один к одному экономически. Только в отличие от Столыпина, он её решил правильно», — резюмирует Хазин.
Этот исторический пример, по его мнению, имеет прямое отношение к современности: сегодня Россия вновь стоит перед задачей создания внутреннего рынка для высокотехнологичной продукции, но вместо поиска собственных решений элита продолжает ориентироваться на западные модели, которые уже исчерпали себя и не учитывают специфику российской экономики и общества.
Китайский проект: национальный эгоизм под маской глобальной концепции
Сегодня многие в России рассматривают Китай как стратегического партнёра и даже альтернативу Западу. Хазин решительно возражает против такого подхода:
«Россия всегда была носителем глобального проекта — православного, затем красного. Китайский проект принципиально иной — он национальный».
По его словам, концепция «сообщества единой судьбы человечества», которую продвигает Пекин, на деле означает: «Если вы хотите жить хорошо, вы должны стать китайцами. Если не станете — будем гнобить».
Экономист проводит чёткую грань между советской и китайской моделями влияния.
«СССР был равноправным. Более того, мы знаем, что у республик, с точки зрения многих вопросов, прав было больше, чем у центра. РСФСР была всегда донорская республика, которая всем давала деньги».
В отличие от этого, китайская инициатива «Один пояс — один путь» строится на принципе неравноправия:
«Как только вы включите свой проект в Пояс и путь, все решения будут приниматься в Пекине. Вы пишете письмо — и через время получаете отказ под видом учёта ваших предложений».
Подтверждением ограниченности китайского влияния служат примеры из Латинской Америки и Африки.
«В СССР влияние сохранялось десятилетиями благодаря адептам идеи на местах — людям, которые верили в социализм и продолжали продвигать его даже после распада Союза. У Китая таких адептов нет — только зависимость от финансовых вливаний».
Хазин приводит конкретные примеры:
«Мы хорошо видели, что как только США сказали „циц», всё — и Китая из Венесуэлы выкинули. Китай работал в Африке через Каддафи. Как только Каддафи убрали, выяснилось, что, хотя все знали, что деньги китайские, раз — и всё умерло сразу же».
Ключевое различие между моделями заключается в том, что СССР предлагал миру универсальную идею — построение общества, свободного от эксплуатации человека человеком, — тогда как Китай предлагает лишь финансовую зависимость без ценностной основы.
«Красный проект говорил: „Давайте построим общество, свободное от эксплуатации». Китайский проект говорит: „Возьмите наши деньги и сделайте вот это». Как только деньги заканчиваются, им говорят: „Гуляй, Вася»», — поясняет Хазин.
Авраамический социализм: этические корни экономической системы
Отсутствие современного глобального проекта заставляет Россию искать новую модель развития.
«Теоретически у нас есть один-единственный вариант, который мне представляется возможным — православный социализм. С учётом большой исламской диаспоры — авраамический социализм: ценностная база авраамическая плюс социалистическая экономическая система», — формулирует Хазин ключевое предложение.
Экономист раскрывает исторические корни социализма как ответа на вызов капитализма.
«Капитализм требует капитала, а капитал — это ссудный процент, до этого запрещённый доктринально. К XVIII веку стало ясно: либо убрать заповедь и регулировать через закон, либо оставить ссудный процент, но запретить его частное присвоение. Так возникла идея социализма».
Он подчёркивает фундаментальный принцип авраамических религий:
«Ростовщичество в рамках авраамической концепции абсолютно порицаемо — это фундаментальный принцип».
Именно этот запрет лег в основу социалистической экономической модели, где процент существовал, но направлялся на общее благо через государственное планирование, а не на обогащение частных лиц.
Хазин напоминает, что в СССР ссудный процент составлял около 4% и шёл на финансирование социальных программ, развития инфраструктуры и промышленности.
«Он шёл на общее благо», — подчёркивает экономист. Такая система позволяла развивать экономику без создания класса ростовщиков-олигархов, сосредоточивших в своих руках финансовые ресурсы страны. В условиях современного кризиса глобального капитализма, когда западная модель исчерпала себя, а китайская предлагает лишь национальный эгоизм, авраамический социализм может стать основой для новой цивилизационной парадигмы, объединяющей миллиарды людей, отвергающих как либеральный глобализм, так и технократический национализм Поднебесной.
Критикуя концепцию «русского мира», Хазин указывает на её принципиальное ограничение:
«В самом названии, по-моему, очевидно — это национальный проект».
Такие проекты, по его мнению, ведут к трагедиям:
«Когда вы позиционируете себя как „анти-Запад», вы строите на отрицании, а не на утверждении собственной ценности. На этом ничего хорошего не построишь. Куда эта история привела Украину? Огромная трагедия».
Россия должна предложить миру не этническую идентичность, а универсальную цивилизационную альтернативу, способную объединить людей разных национальностей и вероисповеданий вокруг общей системы ценностей и экономических принципов.
«Мы должны сказать: мы строим проект глобальный», — подчёркивает экономист. Только глобальный проект, предлагающий универсальные ценности и решения для человечества в целом, способен обеспечить России историческое будущее в эпоху распада старого миропорядка. Национальные проекты, даже самые успешные, обречены на региональное влияние и неспособны стать основой для новой цивилизационной парадигмы.
Валютные зоны вместо долларовой гегемонии: конец эпохи единой резервной валюты
Комментируя заявления Си Цзиньпина о будущем юаня как резервной валюты, Хазин отвергает эту перспективу:
«Юань не потянет на статус резервной валюты. Ему не верят, потому что решение принимается Политбюро ЦК КПК — какое примет, непонятно».
Вместо биполярной конкуренции доллар-юань экономист прогнозирует переход к системе валютных зон.
«Концепция, которая должна прийти на смену единой долларовой системе, — это валютные зоны. Трамп уже озвучил её: четыре равноправные зоны с лидерами — доллар, рубль, рупия, юань».
Причину текущего падения доверия к доллару Хазин видит в непредсказуемости принятия решений в Вашингтоне:
«Все поняли, что логика принятия решений по доллару перешла из предсказуемой в антикризисную. Какое решение примут сегодня — непонятно. Поэтому из казначеев выходят в золото».
Рост цен на золото, по его мнению, — прямое следствие утраты доверия к доллару как к инструменту сбережения и расчётов. Что касается криптовалют, включая биткоин, экономист считает их артефактами старой модели:
«Это попытка защитить капиталы от обвала доллара, аналог золота. По мере разрушения модели всё это умрёт».
Ключевым элементом новой экономической системы Хазин называет добавленную стоимость:
«Можете ли вы продать продукт дороже, чем затратили на производство? Сегодня это компенсируется кредитами. Но завтра кредитов не будет, или они будут сильно меньше, или обоснование под них должно быть сильно более жёсткое».
В условиях перехода к новой экономической парадигме главным критерием успеха станет не доступ к дешёвым кредитам, а способность создавать реальную добавленную стоимость через инновации, повышение производительности труда и развитие высокотехнологичных отраслей.
Геополитическая игра: Иран как точка перелома в борьбе за Южную Азию
Оценивая текущую геополитическую ситуацию, Хазин обращает особое внимание на критическую роль Ирана для Китая: «Если Китай проиграет Иран, его отбросят до Мьянмы — он потеряет всю Южную Азию». По его словам, для Китая принципиально важно сохранить влияние в Иране, поскольку это даёт доступ к рынкам Пакистана, Бангладеш и других стран региона.
«Политическое влияние Китая исчезнет. Ширпотреб будет индийский или арабский, египетский. Вам в Египте 110 млн человек живёт. Что, они не могут шерпотреб делать? Могут».
При этом экономист предполагает, что для России выгоден сценарий, при котором США нанесут удар по Ирану:
«Иран перекроет Ормузский пролив, цена на нефть взлетит до 150–180 долларов, и миру придётся покупать только российскую нефть».
Хазин не исключает, что Трамп может пойти на «договорняк» с Ираном:
«Изобразим конфронтацию, Иран перекроет пролив, цена на нефть взлетит — и все побегут к нам в Москву договариваться».
В этом контексте позиция Китая оказывается уязвимой:
«Его вообще никто не спрашивает. Китайская экономика сегодня неладна — дикая эмиссия, угроза инфляции. Через профицит внешней торговли они стерилизуют денежную массу, но когда рухнет финансовая система США, что они будут делать?»
Хазин подчёркивает, что Трамп сегодня стоит перед неразрешимой дилеммой: количество задач, которые необходимо решить одновременно — от проблем с ФРС и тарифных войн до ситуации на Украине и в Иране — превышает физические возможности любого человека.
«Ни один человек, включая Трампа, не в состоянии рационально разобраться со всеми этими пунктами. Это просто невозможно. Единственный вариант всю эту ситуацию взорвать. Взрывать нужно так, чтобы враги пострадали сильно. Способ второй — перекрыть Ормузский пролив, чтобы цена на нефть была 150, а лучше 180. Тогда все запляшут и всем будет не до Трампа».
Экономическая политика России: искусственно созданный кризис как инструмент управления
Резкой критике подвергается текущая денежно-кредитная политика России.
«У нас не было инфляции в начале 2023 года. Инфляция была создана искусственно действиями ЦБ по девальвации рубля», — утверждает Хазин.
Он указывает на абсурдность ситуации: при годовой инфляции 6,45% ключевая ставка держится на уровне 16%.
«Зачем такая ставка? Специально, чтобы экономика падала. Если ставку снизить, издержки производителей упадут, цены можно будет опустить, инфляция уменьшится — но этого не делают».
По мнению экономиста, официальные заявления руководства о «рукотворном замедлении» экономики для борьбы с инфляцией — это признание искусственного характера кризиса.
«Это слова, которые написали Минэкономики, Минфин и ЦБ. Они не имеют реального смысла, но говорить вслух об этом — значит уволить всех. Путин ждёт, потому что идут сложные переговоры, которые мы постепенно выигрываем».
Хазин отмечает, что политика высоких ставок, повышения налогов и других ограничительных мер не ведёт к экономическому росту и позитивному изменению структуры экономики, а напротив — искусственно тормозит развитие страны в период, когда внешние условия (санкции, специальная военная операция) требуют максимальной мобилизации внутренних ресурсов.
Он приводит конкретный пример:
«Если ЦБ сейчас решит девальвировать рубль, например, до девяноста, цены вырастут процентов на 15. Цены выросли — они сейчас скажут, инфляция пошла, и не будут снижать ставку. Ну, очевидно всё».
Такая политика, по мнению Хазина, служит интересам узкой группы лиц в денежно-кредитных структурах, но вредит национальной экономике и снижает конкурентоспособность российских производителей на внутреннем и внешнем рынках.
Выбор между историей и выживанием
Мир стоит на пороге великой трансформации. Старая долларовая система рушится под тяжестью внутренних противоречий и утраты доверия. Китайская модель исчерпывает себя, предлагая миру не универсальные ценности, а лишь финансовую зависимость. Запад теряет легитимность, демонстрируя неспособность решать глобальные проблемы и обеспечивать стабильность даже на своей территории.
В этой ситуации у России есть уникальный исторический шанс — не просто выжить в новом мире, но стать архитектором новой цивилизационной парадигмы. Для этого необходимо отказаться от национальных комплексов и предложить миру авраамический социализм — проект, в котором этические принципы авраамических религий (запрет ростовщичества, приоритет общего блага над частной выгодой, справедливое распределение ресурсов) сочетаются с современной экономической моделью, ориентированной на создание реальной добавленной стоимости, а не на спекулятивные операции с капиталом.
Как говорит Хазин:
«Мы должны сказать: мы строим проект глобальный».
Это не утопия и не идеологическая декларация — это реалистичный ответ на вызовы эпохи, когда старые модели исчерпали себя, а человечество ищет новые основания для совместного существования. Россия, обладающая уникальным историческим опытом модернизации в условиях капиталистического окружения, богатейшей культурной традицией и геополитическим положением, способна предложить миру именно такой проект.
Всё остальное — путь в историческую тень, роль периферийного игрока в чужой системе координат. Выбор за нами.