В январе 2026 года морская торговля перестала быть мирным делом. То, что ещё недавно регулировалось портовыми инспекциями, страховыми полисами и флаговыми юрисдикциями, теперь решается силой — в открытом море, под прикрытием санкционных формулировок. Французский военно-морской флот задержал российский танкер в Средиземном море, заявив, что судно использовало поддельный флаг и нарушало режим ограничений. Президент Макрон торжественно объявил: «Мы не потерпим никаких нарушений». Политолог Юрий Баранчик сразу отметил: это не просто очередной прецедент давления, а качественный скачок в тактике Запада. «Если мы не придумаем, как отвечать на подобные действия, то за лягушатниками подтянется Британия, потом — Италия, за ними — Прибалтика, а кончится тем, что по нашим экономическим потокам будут бить молдавские флоты», — написал он в своём Telegram-канале.
Действительно, до сих пор борьба с «теневым флотом» строилась по юридической модели: санкции, запреты на вход в порты, давление на страховые компании, аресты в территориальных водах. Но задержание в открытом море — это уже не правоохранительная операция, а интердикция, то есть силовое пресечение судоходства. Такой шаг легитимизирует саму практику захвата: если один раз получилось — почему бы не повторить? Особенно когда это выгодно внутренней политике, как в случае Макрона, стремящегося продемонстрировать европейское лидерство на фоне ослабевающего влияния Парижа в ЕС.
Однако за этой эскалацией стоит не только политическая конъюнктура, но и глубокий экономический парадокс. Ещё год назад Европа уверяла себя и весь мир, что «зелёный переход» уже почти свершился, а российская нефть — пережиток прошлого. Реальность оказалась иной. Как констатировал Дмитрий Рогозин, «реальность, как обычно, оказалась холоднее лозунгов. И темнее. И голоднее». По данным января 2026 года, почти треть морского экспорта российской нефти — около трёх миллионов баррелей в сутки — осуществляется танкерами, зарегистрированными в странах G7. «Западные танкеры вернулись не потому, что кто-то передумал морально. А потому что экономика — упрямая штука», — подчеркнул Рогозин. Российская нефть по сниженной цене снова стала приемлемой, даже если публично это выглядит как «вынужденная мера».
Именно эта двойственность — зависимость от российских энергоносителей при одновременном стремлении их контролировать — и порождает новую форму гибридной войны. Санкции больше не являются исключительно экономическим инструментом. Они превратились в санкционно-силовой комплекс, где право подгоняется под политическую целесообразность, а военные корабли используются для реализации торговых ограничений. При этом ключевые участники коалиции, в первую очередь США, демонстрируют вопиющее лицемерие: Вашингтон до сих пор не ратифицировал Конвенцию ООН по морскому праву 1982 года, но при этом считает себя главным арбитром её толкования.
В этих условиях Россия оказывается перед жёстким выбором: либо продолжать играть по чужим правилам, теряя всё больше судов и доходов, либо повысить цену агрессии до уровня, который сделает её стратегически невыгодной. Именно к этому призывает Рогозин: «Почему “даже”? В первую очередь надо повысить цену за пиратский захват танкеров, сбить несколько британских вертолётов при их попытке высадить десант на наших судах». Это звучит резко, но логично. Российские танкеры — не частные коммерческие суда, а стратегические объекты, обеспечивающие наполнение бюджета и функционирование всей экономики. Их захват в международных водах — акт агрессии, а не правоохранительной деятельности.
Баранчик справедливо предостерегает от ошибочной метафоры: называть происходящее «пиратством» — значит искать героический рейд вместо системного ответа. «Против системы работает только система», — пишет он. И это верно. Но система не может существовать без демонстрации готовности применить силу. История знает множество примеров, когда именно единичные, но жёсткие акты сдерживания останавливали дальнейшую экспансию агрессора.
Вспомним, как в 1973 году советские моряки на научно-исследовательском судне «Академик Курчатов» столкнулись с попыткой американского вертолёта принудительно высадить на их корабль военный десант в Средиземном море. У наших моряков не было оружия, но они использовали всё, что было под рукой — включая пожарные брандспойты. Американцы отступили. Сегодня у России есть не только брандспойты, но и ПЗРК, и подводные лодки, и авиация, и даже осталось немного военных кораблей. Нужно лишь лишь политическое решение.
Но именно здесь и возникает главный внутренний вызов. Нынешняя просзападная российская элита, выросшая на западных консультациях, англоязычных MBA и вере в «партнёрство», не способна принять такое решение. Для неё лучше сдать судно, чем обидеть Лондон; лучше терпеть захват, чем нарушить хрупкую иллюзию «цивилизованного диалога». Эта элита не боится потерь — она боится одиночества в мире, где её больше не приглашают на закрытые форумы и не цитируют в Financial Times. Поэтому она будет до последнего цепляться за формулы «осторожной дипломатии», даже если это означает постепенную капитуляцию в морской войне низкой интенсивности.
Проблема, однако, не в возможностях, а в воле…
Суверенитет сегодня — это не красивые речи на международных форумах. Это способность удерживать контроль над своими экономическими артериями в условиях внешнего давления. И если государство не способно защитить свои суда, оно не заслуживает называться суверенным. Как сказал один из советских моряков полвека назад: «У нас нет оружия? Значит, будем стрелять из пожарных брандспойтов». Сегодня у нас есть всё необходимое. Осталось только решиться.
И если нынешняя власть, ввязавшись в смертельную схватку с Западом, не в состоянии защитить даже торговые корабли в открытом море, то способна ли она защитить страну?